...
И вот, после того уж, я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре,
и именно третьего ноября, и с того времени я каждое мгновение мое помню. Это
было в мрачный, самый мрачный вечер, какой только может быть. Я возвращался
тогда в одиннадцатом часу вечера домой, и именно, помню, я подумал, что уж
не может быть более мрачного времени. Даже в физическом отношении. Дождь лил
весь день, и это был самый холодный и мрачный дождь, какой-то даже грозный
дождь, я это помню, с явной враждебностью к людям, а тут вдруг, в
одиннадцатом часу, перестал, и началась страшная сырость, сырее и холоднее,
чем когда дождь шел, и ото всего шел какой-то пар, от каждого камня на улице
и из каждого переулка, если заглянуть в него в самую глубь, подальше, с
улицы. Мне вдруг представилось, что если б потух везде газ, то стало бы
отраднее, а с газом грустнее сердцу, потому что он все это освещает. Я в
этот день почти не обедал и с раннего вечера просидел у одного инженера, а у
него сидели еще двое приятелей. Я все молчал и, кажется, им надоел. Они
говорили об чем-то вызывающем и вдруг даже разгорячились. Но им было все
равно, я это видел, и они горячились только так. Я им вдруг и высказал это:
"Господа, ведь вам, говорю, все равно". Они не обиделись, а все надо мной
засмеялись. Это оттого, что я сказал без всякого упрека, и просто потому,
что мне было все равно. Они и увидели, что мне все равно, и им стало весело.
Когда я на улице подумал про газ, то взглянул на небо. Небо было ужасно
темное, но явно можно было различить разорванные облака, а между ними
бездонные черные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и
стал пристально глядеть на нее. Это потому, что эта звездочка дала мне
мысль: я положил в эту ночь убить себя. У меня это было твердо положено еще
два месяца назад, и как я ни беден, а купил прекрасный револьвер и в тот же
день зарядил его. Но прошло уже два месяца, а он все лежал в ящике; но мне
было до того все равно, что захотелось наконец улучить минуту, когда будет
не так все равно, для чего так -- не знаю...