Михаил Эпштейн. Василий Жуковский (Природа, мир, тайник вселенной...)
Создатель романтического пейзажа с его таинственным, сумеречным колоритом, В.Жуковский впервые последовательно поэтизирует "обратную" сторону природы, скрытую от классицистического "дневного" созерцания: не солнце, а луну, не свет, а мглу, не восход, а закат ("Вечер", 1806; "Ночь", 1823). Жуковский открыл поэзию угасающего дня, "вечернее земли преображенье" ("Невыразимое", 1819; "Сельское кладбище", 1802). Миросозерцанию поэта близок именно закатный час, в изображении которого он остался непревзойденным мастером, предшественником и вдохновителем А.Блока. Жуковский - один из самых "лунных" русских поэтов, воспевший ночное светило более чем в 10 стихотворениях и создавший в своем "Подробном отчете о луне..." (1820) своеобразнейшую стихотворную энциклопедию лунных мотивов в собственном творчестве.
Жуковский ввел в русскую поэзию тихую водную гладь, колебание воздушных струй - "дрожанье вод блестящих", "воздушную лазурную пелену", "тонкий белеющий пар", ту одушевленную атмосферу, текучие, зыбкие, переходные состояния природы, которые делают его близким импрессионистической поэтике Фета ("Певец", 1811; "Славянка", 1815; "Невыразимое"), а отчасти и Пастернака. Пейзажная тема Жуковского - веяния, дуновения, струи, одним словом, эфирная, почти неосязаемая наполненность природы, ее летучее дыхание. "Шорох тихих теней" ("Людмила", 1808) - своего рода формула пейзажа у Жуковского, склонного поэтизировать едва слышимое и едва видимое - "шорох теней", бытие природы за гранью грубой вещественной натуры, в идеальном и пребывающем, как звезда, в эфирном и бесплотном, как тишина ("звезды небес, тихая ночь!").
Жуковский - создатель русской поэтической флоры (как Державин - фауны), внесший в пейзаж обилие растительных мотивов, среди которых излюбленные - гибкие, "вьющиеся", женственные ива, береза, а так же цветы - роза, фиалка. У Жуковского многие явления природы выступают в качестве символов, знаменуют высокие состояния души: мотылек, лебедь, вообще "птичка", вообще "цветок" как воплощенное бессмертие, нездешность, порыв запредельное ["Песня ("Счастлив тот, кому забавы...")", 1808-1809; "О дивной розе без шипов...", 1819; "Мотылек и цветы", 1824; "Любовь", 1828; "Царскосельский лебедь", 1851; "Розы", 1852; и др.].
В своих балладах Жуковский - основоположник страшного, "инфернального" пейзажа, чаще всего развертывающегося в ночном лесу: крик воронов, вой волков, багровая луна, воспламеняющиеся деревья, змеи, могилы ("Людмила", "Светлана" 1808-1812; поэма "Двенадцать спящих дев", 1810, 1814-1817). Вместе с тем поэту свойственно и просветленное, "ангельское" видение природы в ее самых чаемых возможностях преображения ("Славянка", "Двенадцать спящих дев"). Этим фантастическим элементом своих пейзажей Жуковский оказал значительное влияние на ближайших поэтов-романтиков (молодого А.Пушкина, М.Лермонтова) и поэтов конца XIX - начала XX века (К.Фофанова, К.Бальмонта, И.Бунина, А.Блока, А.Белого).
Источник: http://www.litera.ru/
Тем временем:
...
Признаки осознанного письма изобилуют в "Мальдороре". В любой фразе, разве что за одним-двумя исключениями, нетрудно различить направляющий ее рациональный смысл. В любой строфе, за редчайшими исключениями, связь предложений логически выверена. Даже самые страстные поклонники рациональной простоты обнаружат в "Мальдороре" все необходимое, чтобы следовать за текстом, в котором безупречные синтаксические связи полностью соответствуют уверенному развитию мысли. И даже если авторское ерничество вносит в этот "осмысленный" строй языка обескураживающий беспорядок, то сама лотреамоновская ирония, и вправду становясь фантастической силой, все равно содержит в себе гарантию ясности; ведь если насмешка перечеркивает и отвергает фразу прямо в момент ее рождения, то, значит, она эту фразу осознает, осознает все ее оттенки именно потому, что их подправят, и если подобные поправки меняют исходное движение мысли и приводят к опасному нарушению равновесия, то ирония, вполне отдавая себе отчет в подобных отклонениях, держит под контролем любые отступления, дает им серьезную мотивировку и возвращает в целостное единство произведения на правах нарочито безрассудных выходок.
Если видеть в Лотреамоне писателя, ослепленного или, наоборот, просвещенного одними только силами тьмы, то следует признать за этими бессознательными силами ту же способность к письму, что и за самым рефлектированным искусством. Любой читатель "Мальдорора" имеет возможность опереться на некую значимую интенцию, довериться влекущему за собой, размеренному движению некоторого смысла, который угадывается, даже еще не появившись; более того, на развалинах традиционных правил этот читатель встречается с удивительно аккуратным, осторожным и старательным лотреамоновским языком; этот язык, несомненно, знает, куда он идет, коль скоро говорит как раз то, что делает, и исполняет именно то, что обещает; с презрением отвергая слишком легкую возможность сбить читателя с толку, он не оставляет без решения ни единой загадки...
