Василий Андреевич Жуковский — один из первых поэтов-лириков, развивавших не только новые для русской поэзии жанры, но и лексику. Как поэт Жуковский прославился достаточно рано. В начале века складывается его личность, мироощущение и поэтические пристрастия. Он глубоко усваивает идеи морального самосовершенствования и личной добродетели. Это найдет достойное подтвержение в его лирике. Молодой Жуковский отдает дань романтизму, увлекаясь Шиллером и Гете, но остается равнодушным к гражданской теме. Очень рано проявилась в творчестве поэта его основная черта, ставшая потом доминирующей — мистицизм, вера в потусторонний мир, может быть, более совершенный, чем земной. В стихотворении “На смерть Андрея Тургенева” Жуковский пишет:
Прости! не вечно жить! Увидимся опять; Во гробе нам судьбой назначено свиданье! Надежда сладкая! приятно ожиданье! — С каким веселием я буду умирать!
Личная любовная драма глубоко отпечаталась в его лирике. Невозможность личного счастья зеркально отразилась в его стихах. Вплоть до середины двадцатых годов в лирике Жуковского господствовала тема неразделенной, глубокой и возвышенной любви.
Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье, Как сон пленительный, вся жизнь моя текла. Но я тобой забыт, — где счастье привиденье? Ах! счастием моим любовь твоя была!
Трагедию в своей любви Жуковский понял как неизбежность крушения и гибели лучших надежд в современном мире. Человека всюду подстерегают страдания и утраты, и его мечты рушатся. Поэт стремится к гармонии и красоте, но нет их, к сожалению, в окружающем его мире. Человек не может победить могучие силы, стоящие на его пути к счастью.
Прекрасное погибло в пышном цвете... Таков удел прекрасного на свете!
Здесь Жуковский выражает печальную мысль о неотвратимой гибели молодости, красоты, лучезарных надежд на самом утре дней. Поэт искренне и глубоко страдает, и у него часто оказывался “ум с сердцем не в ладу”. Признавая несовершенство действительности, Жуковский, однако, не разуверился ни в доброте, ни в красоте, ни в человечности. В своих произведениях он, призывая к смирению и утверждая благо Промысла, сочувствует своим героям, скорбит о разлуке влюбленных, об увядании молодости, о гибели красоты. Пусть торжествует на земле несправедливость, но сердце поэта отдано нежным влюбленным, в образах которых прославляются красота, добро, горячее молодое чувство, верность и нравственная стойкость. Для Жуковского земная жизнь содержит неразрешимые противоречия и окрашена глубокой печалью. Эти противоречия устранимы только за видимой над гранью бытия сущностью.
И во веки надо мною Не сольется, как поднесь, Небо светлое с землею... Там не будет вечно здесь.
Лирика Жуковского привлекала читателей своей открытостью и доверительностью тона. Каждый находил в ней созвучные своим мыслям и переживаниям мотивы. Лирический герой поэта близок и понятен широкому кругу читателей искренностью и чистотой помыслов, стремление к счастью и добру, красоте и совершенству. Не его вина, что всего этого не находит в жестоком реальном мире герой: Озарися, дол туманный; Расступися, мрак густой; Где найду исход желанный? Где воскресну я душой? Испещренные цветами, Красны холмы вижу там... Ах! зачем я не с крылами? „ Полетел бы я к холмам... Лирика Жуковского подготовила приход в русскую литературу Пушкина, Лермонтова, других замечательных поэтов. Без его поэтических исканий и находок, вероятно, не достигла бы русская поэзия своих высот.
Тем временем:
... Меня занимают страсть и тоска, а память чувств - это вам не ракетная техника или там валовой национальный продукт. Итак, перед нами покойный Гарри Фонштейн и его покойная жена Сорелла. Должно быть, они рисуются мне слишком хорошими и милыми, из чего следует, что они мне по милу хороши. А раз так, значит, мне надо для начала их нарисовать, затем решительно перечеркнуть и воспроизвести по-новому. Но это уже вопрос техники, все дело тут в разнице между воспоминаниями точными и эмоциональными. Вот если вы жили бы в громадном особняке, где куда ни глянь комоды, драпри, персидские ковры, поставцы, резные камины, лепные потолки, плюс к тому сад за высокой оградой, плюс ванна на мраморном возвышении с кранами, которые украсили бы и фонтан Треви, вы бы лучше поняли, почему для меня стали так много значить воспоминания о беженце Гарри Фонштейне и его ньюаркской жене. Нет, Фонштейн не был бедным шлемазлом [растяпой (идиш)], он преуспел в делах и зашиб немалые деньги. До моих филадельфийских миллионов ему, конечно, было далеко, но он очень даже недурно заработал для парня, который приехал в Америку через Кубу уже после войны, лишь в позднем возрасте начал заниматься отопительными системами, и к тому же еще и колченогого уроженца Галиции. Фонштейн ходил в ортопедическом ботинке, но это была не единственная его особенность. Волосы его, с виду негустые, на самом деле вовсе не были чахлыми, и пусть редкие, но крепкие, черные, лихо курчавились. Голова у него была до того несоразмерно большая, что человека менее стойкого могла бы и перекувырнуть. Его темные глаза были добрыми и притом пронзительными, что, наверное, объясняется лишь их постановкой. А может быть, и складом губ - не суровым и не то чтобы недобрым, но в сочетании с темными глазами он подкреплял такое впечатление. От этого иммигранта мало что могло укрыться. Мы не состояли в кровном родстве. Фонштейн приходился племянником моей мачехе - я называл ее тетя Милдред (продиктованный любезностью эвфемизм: когда мой вдовый отец женился на ней, я был уже взрослым и во второй матери не нуждался)...
